Премьера, на которой удалось побывать в предпоследний день года

Последний выходной день года прошел под странным «знаком НЕравенства»: антураж любительского театра – с одной стороны, с другой – зрительские переживания закоренелого скептика. Что-то необходимо убрать из этого уравнения – или «любительский», или эмоции. Либо – успех, либо – провал.

Экспозиция

Какими путями занесло на представление третьекурсников Института сценических искусств утомлять не стану. Если теория вероятностей не случайный набор слов, то во всем есть закономерность, в данном случае – целенаправленный интерес к творчеству будущих капитанов экранных искусств.

Итак. РГИСИ. Спектакль «Переходный возраст. А ты веришь в вечную любовь?» Кафедра режиссуры кино и ТВ.

Юные лицедеи (и в первую очередь их отчаянные мастера) в качестве разминки перед дипломными шедеврами, решились-таки соединить чужеродные ткани, а получившееся выдать за трехактную структуру в двух отделениях.

В итоге вышла двухярусная, но многоуровневая конструкция с безоговорочным протагонистом, однако выполненная в эстетике «коллективного героя». Местами (и скорее – не осознанно), отзывающаяся эхом запечатленного черно-белого опыта Петроградской лаборатории Красной Армии начала ХХ века.

Единственный солист ансамбля (главная роль) не покидает подмостков в многочисленных мизансценах разных эпох, органично существуя на фоне двух десятков сценических партнеров, которые то и дело дружно выстраиваются в различные «евклидовы фигуры», заменяя живой «геометрией» бутафорскую предметность пространства.

Сценография – не сценографика, но получилось неплохо.

Подкупает деликатность в их отношении к форме, особенно учитывая безрассудную смелость в выборе драматургического материала, но скорее всего, это следствие скудости доступных средств ученического театра.

Но главный вопрос, с которым пришел на представление: как осмелились взять для своей ученической практики двух авторов, между которыми 500 лет цивилизации, а значит – долгий путь развития морали, культурной эволюции и прочих изменчивых доминант?

Ни минуты не сомневался, что незаметно покину школярский зал после увертюры, да и ругать никого не намеревался, целью было другое – остаться в своем уютном разочаровании от поколения «не-семинаристов», а так как, по возрасту могу сойти за родителя, укорениться в безрадостном, немного греющем самолюбие силлогизме: природа на детях отдыхает.

Театральный метод массовых сцен, сформулированный еще Александром Гвоздевым сто лет назад, развязал руки нынешним творцам – позволив выводить на авансцену «тип зрелища», отодвигая ценность идеи на задворки. Свято место пусто не бывает. Распорядителем стал изменчивый вкус публики. Гвоздев, экспериментируя в безумном Петрограде двадцатых годов, узаконивает в сфере репертуарного театра термин «ярморочные подмостки», как противопоставление традиционной «коробки», родом из аристократических гостиных времен увеселений раннего Возрождения, в частости – Италии. Причем эта яркая параллель с местом действия одной из пьес–доноров, усиливается теоретическими изысканиями мэтра об анализе иконописности театрального пространства…

Теория случайных чисел становится теорией вероятности!

Институтская аудитория, в которой дают представление, находится в перестроенном здании Никольской церкви Бежецкого подворья на Десятой Красноармейской. Когда-то антиклерикальный вихрь революции ускорил трансформацию театра, сегодняшние реалии – неожиданно возвращают зданию первоначальную роль – начинается путь к таинству.

Сакральная архитектура не отпускала до самого финала, напоминая о греховности лицедейства, а порой вызывая испанские переживания от цитирования текстов эпохи английского Возрождения.

Одним словом, полутворцы, (в лучшем смысле этого слова! – успешно прошедшие половину обучения – студенческий экватор) на полном серьезе намерились в бывшем храме разыграть произвольную компиляцию из двух пьес, соорудив на обломках произведения великого «зодчего» Возрождения, новый полистилон.

Вот они, эти пьесы: первая – востребованная многими театрами работа питерского драматурга – Анастасии Букреевой «Ганди молчал по субботам», и вторая… «Ромео и Джульетта». Автор, как говорится, известен.

Завязка

Тонкая работа со светом, грамотное использование пространства с огромным окном, плюс трогательная неопытность актеров, которые при этом демонстрируют профессиональные навыки, да еще дышат в лицо зрителю в бывшем церковном нефе, что невольно ломает четвертую стену, не оставляют дистанции – возможности увидеть «большое на расстоянии». Все это создает атмосферу, но не отвечает на главный вопрос – в чем природа завораживающего интереса к ученическому шоу?

Пьеса Букреевой, на первый взгляд, понятная история взросления, но ребята сумели прочитать то, что, возможно, не детализировалось, точнее – не акцентировалось самим автором – невероятную внутреннюю силу Главного Героя, ставящего его в ряд, прошу прощения… Идолов, (согласно классификации). А следовательно, согласно законам драматургии, а также мифологии и просто здравому смыслу, оставляет ему два варианта финала: либо – победить, либо – погибнуть.

Правда, природа этой силы юноши так и осталась загадкой, хотя изучена вдоль и поперек многочисленными прозаиками, о которых чуть ниже. Но это вопрос, на который никто не дал однозначного ответа, и уж точно – не к создателям спектакля.

Уколы шпагой в сцене бала в доме Капулетти становятся вдруг чувствительными после разогрева-спарринга в зале фехтования: в квартире главного героя пьесы – во время монолога юноши по имени Мот.

В столовой (судя по кулинарно-гурманным репликам) наметилась дуэль между мамой и папой. Папа объявил об уходе (нашел-таки себе тётю Лену).

Но всё отстраненнее звучат подростковые интонации Мота, незаметно расставляя оценки близким. Интерьер квартиры “в доме № 25 на 3-й улице Строителей” сменяется сценой под балконом Джульетты, закручивая пружину известного всем сюжета.

Все сильнее свербит в виске, который отвечает за раздражение: как и где набрались наглости эти экспериментаторы, чтобы узреть несуществующие параллели между:

–  враждующими семьями Вероны, деятельно вовлеченных в вендетту со времен императора Домициана;

– и бытовым конфликтом, с которым обычно работают частные психоаналитики в каждом дворе – «седина в бороду, бес – в ребро». Разумеется, последние страсти бушуют в стакане воды уже в наши дни, в одном из спальных районов бывшей столицы.

Где точки соприкосновения? С помощью какой такой гормональной терапии возможно преодолеть отторжение тканей в попытке приживить несовместимое?

Почему у них получается удерживать тишину в зале? Уже не пытаюсь незаметно проскользнуть к выходу. Пока все объясняю нехваткой железа в своем организме, ну, или – в характере.

К концу первого акта признаюсь себе: пока никакого противоестественного синтеза («взболтать, но не перемешивать»), лишь неизбежная щепотка студенческой композиции в общем рисунке спектакля.

Забегая вперед, скажу: с Шекспиром они всех провели.

Сюжет о любви главных персонажей самой «печальной повести на свете» их не особо интересовал, несмотря на «вечную любовь» в заголовке.

Они исследовали (как умели, но совершенно искренне) природу любви во всех ее естественных проявлениях. К ближнему и к человечеству, в частности; к Маме, Папе и детям; к Сестре, Деду и даже собаке.

За любовь между мужчиной и женщиной в спектакле отвечал персонаж Папа, ушедший из семьи к молодой возлюбленной, но он, судя по всему, утратил сноровку… это та  самая любовь, за которую, собственно, и пострадали Ромео и Джульетта, она в итоге оказалась лишь частным случаем Настоящей (вечной) любви.

О ней, о самой что ни наесть настоящей, «кричал» самый молчаливый персонаж на сцене – бездомная Лиза, которая в финале тихо умирает, прижимая к груди детскую игрушку собственного сынишки (скузи за спойлер).

Так что, к немалому собственному удивлению, должен констатировать: творцы попытались сделать нужные им инструменты из великих древних текстов и персонажей.

Постмодернизм в чистом виде и в натуральную величину!! «Творчество как переосмысление через скрытую цитацию и рекомбинацию уже написанного».

Кульминация

Игру слов с подземным переходом и переходным возрастом – вряд ли стоит относить к бесспорным «находкам», хотя как условный поворотный момент в драматургическом смысле на пути поиска главного конфликта – вполне себе удачный каламбур. Это первая развилка на «дорожной карте» протагониста – точка взросления, вынужденная смена оценок.

Почему юноши пубертатного возраста, зачастую имеющие младшую сестренку, ну или – старшую, как в данном случае – так вкрадчиво, но основательно берут за душу читателей или зрителей – вопрос к психологам и психиатрам. Ответ есть, они его знают. Но почему это выстреливает в школярском театре в послании от сверстников главного героя – стоит разобраться.

Кто только не эксплуатировал эту беззащитность! Подобные герои давно стали родовой отметиной литературного мейнстрима. «Повелитель мух» Уильяма Голдинга, «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбери, «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери, «Убить пересмешника» Харпер Ли, и наконец, «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. И это лишь вершина айсберга в море литературы, исследующей действительность через главного героя, стоящего на пороге созревания.

Очень профессионально и по-взрослому решен главный персонаж Мот. Третьекурсникам и их наставникам каким-то образом удалось не съехать с магистральной линии драматургического чертежа. Пирамида отношений и персонажей направлена своей вершиной к переживаниям Главного Героя. Он совершает Путь мифологического героя, претерпевая сложнейшие метаморфозы. Браво!

И здесь надо сразу расставить точки и двоеточия: пьеса Букреевой осталась нетронутой. Шекспир тоже не пострадал при столкновении. Никакой обоюдки, разминулись каждый по своей полосе. Чудо какое-то.

Ремарка

Попробую себя в роли драматурга. Предположу, как начиналась работа этих закройщиков: когда прошла эйфория от того, что руки почти дотянулись до «гамлета», постепенно стало понятно, что вместе с восторгом сквозь пальцы ушло время – треть семестра. Перед творцами приоткрылась профессиональное будущее – классическая патовая ситуация, которая всегда происходит в каждом театре перед выпуском спектакля. В данном случае все выглядело еще хуже – цугцванг, – как говорят гроссмейстеры. Времени нет и не будет. Чтобы сменить задачу, поменять произведение, приготовить новые режиссерские экспликации, другое художественное решение, и пр., и пр. В этой точке отчаяния и начинается магия творчества. Хороший урок.

И они нашли единственное решение!

Сделали пьесу-почти-монолог с репликами персонажей второго плана.

Перестали заискивать перед Шекспиром, а взяли и рассказали его словами, что такое «вечная любовь». И это оказалось вовсе не то, за что многие века принимали салонные барышни, проливая слезы над трагедией.

Это спектакль о Настоящей любви, и впервые на моей памяти Ромео и Джульетта не нуждаются в пафосе на сцене. Мы ведь знаем, что актерский сценический текст и страсти должны быть сильно гипертрофированы.

И самое главное: нет никаких пересечений между враждой в Вероне и биологическим эгоизмом Папы Мота.

Есть знак НЕравенства между страстями родителей и той платой, которую приносят на алтарь дети!

Ничего не меняется со времен Возрождения, Средневековья, да что там! со времен Сотворения мира, – думал я, сидя в бывшем храме.

Именно об этом, а не о любви до гроба – Шекспир, пригвоздивший всех поседевших от глупой «мудрости», – дескать природа отдыхает на детях. Обо всех этих Монтекки и Капулетти, которые над труппами детей соревнуются в тщеславии:

Монтекки
                         За неё я больше дам.
Я памятник ей в золоте воздвигну.
Пока Вероной город наш зовут,
Стоять в нём будет лучшая из статуй,
Джульетты, верность сохранившей свято.

Капулетти
А рядом изваяньем золотым
Ромео по достоинству почтим.

пер. Б. Пастернак

В спектакле этой назидательности, к счастью, нет.

Но в галерее есть мальчишка по имени Саша, который требует называть себя Мотом, вот он-то приблизился к иллюзорной истине –  «что такое вечная любовь».

В самом начале, в качестве подросткового протеста, приводит домой вечно молчащую старую бездомную Лизу из подземелья (не из аида, а из пешеходного перехода под центральным проспектом).

Её трагедия – есть проекция на семейную коллизию Мота. И зритель, благодаря лаконичности выразительных средств, это легко считывает.

Все прозрачно, никаких спецэффектов: когда-то в толчее, на мгновение выпустив ручку маленького сына из своей ладони, Лиза его теряет навсегда. И вот уже два десятка лет немолодая бомжиха ждет его, не сходя с этого места.

Это и есть любовь. Которая не бывает без боли, но которая никогда не требует жертв. «Вечная» или Настоящая.

Все, кроме немой Лизы рассуждают на этой сцене о любви, но в конце второго акта становится ясно – никто из них не ведает что это такое.  И лишь один единственный персонаж приблизился  – Мот.

Я не толкователь смыслов, а просто задумался перед этим лоскутным полотном, который сшили смелые неумехи, взяв в качестве материала текст Шекспира и пьесу Букреевой, а в руки – портновские ножницы. Подумалось, только бы сохранили будущие режиссеры эту творческую смелость.

Финал

Финал вполголоса – монолог Мота, он, по сути, прощается, покидая этот мир. Уходит в подземный переход, как античный герой, который спускается к реке Стикс, и душа разрывается у зрителей – у родителей и друзей, заполнивших два десятка мест в зале.

На сцене звучит тот же текст, что и в первой сцене – …моя семья…

Синкопа в виде переклички всех участников представления – разговор отдельный, мне не понравился.

Но финал, как говорят зумеры – огонь (если они так не говорят, пардон).

Маленькие сцены, маленькие роли – метко и искренне. Великолепны Джульетта и Дед, Лиза и Ромео, родители и Сестра….

Но назову лишь одно имя: Николай Черепков. Исполнитель роли Мота.

Именно этот персонаж ответил на риторический вопрос, вынесенный в название – верим ли мы в вечную любовь? А исполнитель нашел нужную интонацию, балансируя на тонкой проволоке над пропастью (хочется скаламбурить – …во ржи) на протяжении двух актов, шаг влево, шаг в право – падение.

Тот самый случай, когда короля не может сыграть никакая свита. Это монолог на переделе, длиною в четыре академических часа – четыре школьных урока плюс переменки между ними.

Занавеса не было. Были аплодисменты исполнителям и режиссерам. Отдельно – автору «Ганди молчал…». Ну, и Шекспиру.