Дела и величие Игоря Васильевича известны – о нем написаны книги, созданы фильмы (документальные – приличные, художественные – нет, к сожалению). Казалось бы, известно о жизни ученого все. Однако в его биографии есть страницы, что знакомы лишь узкому кругу его соратников и коллег, но, на мой взгляд, они представляют широкий интерес, так как создают портрет человека необычного, интересного и подверженного тем же страстям, что кипят в каждом из нас. От этого Игорь Васильевич становится только понятней и ближе. Итак, несколько страниц из жизни ученого, как говорится, «без глянца»…

Однажды о своей мечте студент Игорь Курчатов сказал однокурсникам. В шутку, конечно. Однако спустя много лет в письме к нему его друзья, супруги Поройковы напомнили ему:

«Милый Гарик! Сколько подлинной гордости испытывали мы, вчитываясь в твою умную, вдохновенную речь, впервые прозвучавшую перед лицом всего народа. Как логически прекрасно построен твой доклад! Как порадовал сердце русского человека своими исполинскими и в то же время доходчивыми мыслями, не говоря уже о внешне привлекательном образе русского ученого. Друг наш родной, береги себя на благо родины и на счастье твоих близких! Недаром в дни юности ты мечтал стать Ильей Муромцем от науки – мы недавно об этом вспоминали…»

Впервые И.В. Курчатов появился на экранах телевидения в 1956 году. Он выступал на сессии Верховного Совета СССР. И тогда люди в стране узнали, кто именно возглавлял работу по созданию ядерного оружия в СССР.

А мечта юности осуществилась – он действительно стал могучим богатырем в нашей науке…

Любовь Незнакомки

Это было время, когда бороды у «Бороды» не было. Он сверкал молодостью и надеждами, что станет большим ученым. К счастью, он еще не знал, что до этого времени совсем немного, а потому наслаждался жизнью. То есть влюблялся. Как казалось – навсегда!

Он называл ее «Капеллой», а она его «Блистательным Орионом».

От нее остались только имя и фамилия – Вера Тагеева.

За ним же – эпоха.

Но разве для любви это имеет значение?!

Сохранились лишь ее письма. Письма, воссоздающие то время, когда жили и встречались Игорь и Вера.

Судьба бросает по разным городам и краям, но письма везде находят его, потому что они пронизаны светлыми и прекрасными чувствами.

Итак, 1921-й год. Крым. Вера пишет из Феодосии:

«Игорь! Вчера пришло Ваше письмо, и я была ему очень рада. Счастливец Вы. Жить в поэтичном шалаше среди фруктовых садов и наслаждаться тишиной и отдыхом большое счастье после такой многотрудной зимы. Я даже немного завидую Вам…

Я теперь снова полна веры в то, что мы этой осенью покончим с нашим изгнанием в Крыму. Недавно у меня был период ужасного упадка, я с головой ушла в самый отчаянный пессимизм. Приехала моя подруга из Москвы, и много рассказала мне о том, какая там идет жизнь. Я пришла в ужас, поняв, что от революции, как от идейного движения вперед, ничего не осталось и что люди везде и всегда подлые воры, трусы и жуткие животные. Я даже не хотела ехать на север, не все ли равно, где любоваться людской подлостью, здесь или там. Да и кроме того были и другие причины для моего грустного настроения. Но теперь упадок духа прошел, я как-то смотрю мимо всего того, что так угнетает и обескрыливает меня, и верю в хорошее будущее…

Я попадаю домой – и как будто порываю связь со всем земным, даже с людьми. И вся ухожу в область мечтаний, отвлеченных мыслей и блаженных воспоминаний. Конечно, каждый день приходится слышать разговоры и принимать в них участие на самые обыкновенные материальные темы. Я даже хожу на базар и через день три часа посвящаю кухне, но все это в моем здешнем мире слабая, прозрачная тень, которая мгновенно улетает, когда все эти дела кончены, и я снова погружаюсь в мир грез, в мир книг, которые читаю и жизнью которых живу. Помните то, что Вы писали мне в альбом. Вы звали меня в жизнь. О, Игорь, если бы Вы только знали, как я сейчас далека от жизни, как меня не тревожат никакие мирские волнения и страсти! Это нехорошо. Я знаю, но иначе не могу…»

К сожалению, нам не дано знать, что именно писал Вере Игорь – пока письма его не найдены, да и где их надо искать – неведомо!? А потому лишь по эмоциям Веры мы можем судить о содержании тех писем.

Сентябрь 1921 года, Феодосия:

«Привет Вам, о блистательный «Орион»!.. Пусть Вы будете «Орионом», если уж я – «Капелла»… Вы знаете, Игорь, у Вас есть поэтическая струнка. Вот уж никогда бы не подумала, если бы знала Вас, каким Вы бывали в Университете. От Ваших писем на меня веет прекрасной природой и радует меня очень то, что иногда Вы видите и чувствуете ее так же, как и я сама. Это так хорошо…»

«Здравствуйте, Игорь, юный поэт, милый энтузиаст!

Вчера только послала с Нютой Вам письмо. Сегодня получила еще одно от Вас, и оно привело меня в такой восторг, что сразу захотелось еще написать Вам.

А в восторг меня приводите Вы Вашей бодростью, верой в прекрасную жизнь, любовью к русским людям, действительно родным Вам, вашей неподражаемой верой во все хорошее и красивое, и в себя! Игорь – Вы единственный среди тысяч. Впервые я вижу такого живого человека.

Сегодня когда я читала Ваше письмо, то все время улыбалась, а когда кончила, рассмеялась громко, таким хорошим и добрым показалось мне оно. И еще я смеялась от радости, что не все люди обратились в вялое желе или разочарованные тряпки…»

Переписка Веры и Игоря продолжается до марта 1925 года. Возможно, были еще письма, но они не сохранились.

Директор Дома-музея академика И.В. Курчатова Раиса Кузнецова пыталась выяснить судьбу Веры Тагеевой (кстати, возможно это «Талеева», очень неразборчиво написана фамилия!), но попытки ее были безуспешными. Впрочем, это и понятно – слишком уж страшные события разделяют нынешнее время и 20-е годы прошлого столетия. Тут не только отдельные люди канули в Небытие, но и целые государства исчезали бесследно… Ох, уж этот ХХ век!

А для будущего, то есть для нас, письма Веры сохранила жена Игоря Васильевича – Марина Дмитриевна – «Мурочка». Это была сестра его ближайшего друга Кирилла Синельникова. С ним судьба свела в Таврическом университете, где они учились, а развела за десять дней до смерти Курчатова.

Не исключено: не будь семьи Синельникова – не было бы и в нашей науке «Ильи Муромца».
Вспоминает Кирилл Синельников:

«На первых же лекциях я познакомился с «коллегой» Курчатовым (тогда еще это слово было очень распространено и так называли мы не только друг друга, но так нас называли и профессора, может быть с некоторой иронией) – совсем молодым пареньком, в холщовых брюках и такой же толстовке, подвязанной красным шнуром с кистями. Игорь помог мне своими конспектами, которые вел очень аккуратно. В сентябре 1920 г. экзамены у нас прошли очень успешно, правда, в то время не ставилось «отлично», «хор.» или «уд.», но по дружескому тону наших профессоров было видно, что дела у нас идут неплохо. «Отсев» был громаден – на 2-й семестр нас ходило на лекции всего человек 20, а к весне это число еще уменьшилось примерно вдвое, но эти оставшиеся прошли через всю учебу в Университете… В то время Крымский университет славился своей профессурой – изголодавшиеся в первые годы революции ученые Петрограда, Москвы и Киева и поехавшие на юг подкрепить своей здоровье застряли в Крыму благодаря деникинской, а затем врангелевской авантюре… Лекции у нас кончались к двум часам и, наскоро пообедав в бесплатной студенческой столовой (неизменный суп из перловки – «шрапнели» с 2-3 малюсенькими рыбками «хамсой»), направлялись в лабораторию, и там начиналась наша практическая учеба… Засиживались до 11-12 ночи, а затем в нетопленных холодных комнатах, где жили, при свете коптилок, надо было расшифровывать конспекты лекций».


МГУ против Физтеха

30-е годы – это борьба двух направлений в физике. Борьба бескомпромиссная, с взаимными обвинениями, в том числе и политическими.

Физики Московского университета ополчились против Иоффе и его учеников, которых они считали чуть ли не «предателями науки».

В МГУ преподавали «классическую» физику, отвергая и теорию относительности Эйнштейна, и квантовую механику, и все, что с ними связано. Многие сотрудники Физтеха выезжали на стажировку и работу в Англию к Резерфорду, и это дало возможность москвичам называть их «бандой Иоффе».

Трудно сказать, чем закончилась бы битва двух направлений, если бы не война… Она показала и доказала, что физики Питера способны реально помогать армии в разных областях – от создания новых взрывчатых веществ до защиты кораблей от мин.


Игорь Васильевич Курчатов становится во главе «Лаборатории №2». Именно ему Сталин поручает наш «Атомный проект». Естественно, во главе такой программы должен стоить авторитетный человек, звание «академик» обязательно…

Но на Общем собрании Академии наук СССР Курчатова не избирают в Академию, он проигрывает на выборах Алиханову. Итоги голосования докладывают Сталину. Тот, как ни странно, понимает академиков, и не спорит с ними, а просто выделяет еще одну ставку Действительного члена Академии наук конкретно для И.В. Курчатова. 29 сентября 1943 года он избирается сразу академиком, минуя «член-коррство».

(…)

Жена академика П.Л. Капицы Анна Алексеевна хорошо знала Курчатова. Много раз он бывал в их доме. Она так вспоминала о нем:

«Курчатов был очень хороший ученый, потрясающий дипломат и тактик. Он умел заставить наших правителей уважать его и слушать. Он умел подойти к ним с какой-то такой стороны, когда они чувствовали, что их не презирают, наоборот – запанибрата; когда надо, тогда надо… Курчатов обладал дипломатическим тактом и умением схватывать этих людей. Нужно было уметь с ними обращаться и заставлять их делать то, что надо. И Курчатов это умел…»

 

Владимир Губарев
Специально для «Столетия»

Статья публикуется с сокращениями.