Мы, наверно, были ровесники, но я еще былребенком,
аонужеуспел стать большим. У него была нелегкая жизнь,
поэтому он рано стал большим.
Жизнь верблюда засохла на немссадинамиикомьямигрязи,
застыла печалью в его глазах. Он что-то жевал и жевал, словно
боялсяпроглотить, наверное, боялся, что больше жевать будет нечего.
Он не обрадовался нашей встрече так, как обрадовалсяя.
Видно,жизнь еще не научила его радоваться. А меня научила.
Я стоял перед ним, дрожа от восторга, и говорил:
– Ой, ты мой верблюдик! Ой, ты мой маленький!
Он не был маленьким, и это было ему известно.
– Красивенький мой!
Он знал, что он не красивенький. И пока я говорил ему эти
приятные слова, онравнодушножевал,словно собирая
там, во рту, достойные слова для ответа. Потом он их выплюнул.
Конечно, жизнь не научила его хорошим манерам,
но если плевать вглаза каждому, кто хвалит тебя в глаза…
Пусть несправедливо, но все же хвалит, а не ругает в глаза…
Больше я ничего не скажу. Чтоб не получилось, что в глаза я его хвалил,
а за глаза говорю о нем разные гадости.